Алесь Беляцкий : Париж, Париж …, но я возвращаюсь домой

ales_sourire

Ко Всемирному дню прав человека и по случаи вручения почетного гражданства города Парижа белорусскому правозащитнику Алесю Беляцкому мы публикуем отрывки его писем. Находясь в заключении более двух лет, руководитель правозащитного центра “Весна” и вице-президент FIDH Алесь Беляцкий делиться в них своими воспоминаниями о последнем визите в Париж.

2 декабря 2012 г. Бобруйск

В конце июня 2011 года было запланировано очередное заседание Международного правления FIDH в Париже. Обычно правление собирается трижды в год. На эти встречи приезжали вице-президенты, секретари федерации со всех сторон света. На них обсуждались текущие тактические вопросы деятельности федерации, касающиеся горячих точек в мире, где наши коллеги отчаянно, часто с риском для жизни, защищали права мирного населения. Также представлялись и обсуждались региональные обзоры по ситуации с правами человека в Латинской Америке, Африке, Восточной Европе. Мы размышляли и над стратегическими направлениями деятельности Международной федерации за права человека, включающей около 200 правозащитных организаций со всего мира. И для того, чтобы наша деятельность была результативной и эффективной, мы разрабатывали далекоидущую программу: “FIDH через 10 лет”. Инициатором и двигателем этой работы была президент федерации, тунисская правозащитница Суэр Белхассен.

На этот раз основной акцент встречи был связан с событиями в арабских странах северной Африки, и прежде всего в Тунисе. Жасминовая революция в Тунисе была мировым событием этого года. Федерацию в наших лицах принимала мэрия Парижа. В фокусе нашего обсуждения был весь регион: Тунис, Египет, Ливия, Марокко.

Заседание международного бюро проходило прямо в здании мэрии, в одном из ее исторических залов. Огромный зал, разделённый объёмными колоннами, был расписан цветными фресками и увешан большими темными картинами с историческими сюжетами. Арочные окна со старыми узорчатыми переплётами начинались от пола и тянулись вверх вплоть до потолка. В одном из окон переливался темными стёклами цветной витраж. Лепнина на потолке и роспись потолочных плафонов напоминали праздничный торт, который висел у нас над головой.

Среди этой барочной красоты были поставлены овалом столы, кабинки для переводчиков, на подсобном столике официанты поставили термосы с кофе и чаем, пирожные, соки и минеральную воду. Наша многонациональная, разноязычная компания уселась за стол, и началась работа. Лики древних парижских политиков с удивлением посматривали на нас с портретов. Разве они думали, когда принимали декларацию о правах человека для французских граждан, лишь пару лет как отменив крепостное право, а затем объявив всех равными, свободными и ответственными, что эта “зараза” свободомыслия распространится по всему миру? И что борьба за свободу, за свои права станет чуть ли не главной социальной и общественной целью в мире на следующие 200 лет? И что этой свободы, которую невозможно потрогать руками, но которая, разлившись в воздухе, пьянит головы, будут хотеть все – и вьетнамец, и египтянин, и колумбиец.

Белорусы, которые шли в ту просветительскую эпоху след в след за французскими мыслителями, за общественными и политическими преобразованиями, в результате катастрофы – разделения и оккупации государства – оказались в Российской империи. Мы были отброшены и заморожены в своём развитии в чем-то на столетие, а в чем-то и на два, понесли огромные жертвы и, в конце концов, так и не достигли ещё приемлемых условий жизни. Почему так случилось? На этот вопрос, я полагаю, мы должны постоянно искать ответ. Может быть, оценивая страницы прошлой жизни, мы смогли бы более ответственно относиться к жизни настоящей и будущей.

Выступления тунисских правозащитников, специально приглашённых на нашу встречу, были полны гордости за свой ​​народ. Все они как один говорили, что не ожидали такого стремительного развития событий. Авторитарная власть, которая выстраивалась десятилетиями, имела мощный репрессивный аппарат, контролировала средства массовой информации и, казалось бы, крепко держала людей в страхе и подчинении, в мгновение ока пала, не выдержав нескольких волн народного давления.

Одновременно с гордостью наши тунисские коллеги высказывали и насторожённость. Они были встревожены ростом исламского влияния, а вместе с ним и нарастанием нетерпимости в обществе. Было много и других проблем. Тунисское общество структурно перестраивалось, вылезли болячки, которые прежние власти с помощью насилия и принуждения загоняли внутрь. Но, глядя на их одухотворённые, полные энергии лица, я по-хорошему завидовал им.

Интересным было выступление ливийского правозащитника. В это время в Ливии уже вовсю шла гражданская война. Он выступал ещё эмоциональнее тунисца. Рассказывал о чудовищном терроре лидера Джамахирии, который пытками и убийствами превратил людей в молчаливую, запуганную толпу. И вот ненависть, которая накапливалась десятки лет, вырвалась на свободу. И сейчас идёт жестокая, кровавая борьба за демократию и права человека с оружием в руках. В этой ситуации ливийская оппозиция очень рассчитывает на международную помощь.

Его выступление вызвало неоднозначную реакцию. Правозащитники из арабских стран поддерживали своего коллегу. Европейцы тактично молчали либо говорили о необходимости большой осторожности в применении оружия со стороны европейских союзников ливийской оппозиции. Уже было известно о жертвах среди мирного населения после бомбардировок с европейских самолётов. Бросали бомбы в солдат ливийской армии, а попадали в женщин и детей. Латиноамериканцы же в один голос осуждали военную помощь и считали ее вмешательством во внутренние дела суверенной страны. Луис (Генеральный секретарь FIDH Луис-Гильермо Перес – Ред.) выступил и сказал, что если бы Колумбия находилась в подобной ситуации, то пусть лучше бы его убили, но чтобы оккупанты не бомбардировали его народ. Говорил он не менее пафосно, чем ливиец.

Нет, подумал я, это не наш путь. Не зря 200 лет назад в Минске Наполеона встречали хлебом-солью. Так как отступала – и, казалось, навсегда – российская тирания, а вместе с Наполеоном приходили свобода, равенство и братство. Почти вся Латинская Америка в то время, кстати, все колонии Испании сумели тогда отбиться от метрополии и стать независимыми. Они использовали победу Наполеона над Испанией и замену в связи с этим королевской династии. Вскоре независимость получила и португальская колония в Латинской Америке, Бразилия, и выбрала своего короля.

Но разве могли мы поддержать бомбардировки Ливии, к чему нас призвал ливийский коллега? Это была проблема, которая не имела ясного решения и ответа. Стоила ли свобода шестимиллионного народа нескольких десятков, или сотен, или тысяч случайных жертв? И должны ли мы делать такой выбор? Мы, правозащитники, считающие ценность человеческой жизни основой основ всей своей деятельности и идеологии? Любой из нас лично готов пожертвовать и жертвует многим: благополучием, устроенностью, здоровьем, свободой, а некоторые даже своей жизнью. Но вот поставь нас в ситуацию, когда для спасения большего количества людей надо пожертвовать меньшим или даже одной жизнью, и я думаю, что выбор не будет сделан, а если будет, то это уже за пределами правозащиты.

Я почему-то вспомнил, как моя мать рассказывала историю о том как во время войны, ее тётя, а моя двоюродная бабушка, тогда ещё молодая 25-летняя женщина, вместе с женщинами и детьми пряталась во ржи, куда они едва успели выскочить из небольшой деревушки, которую пришли жечь мадьяры. Знакомый полицай прибежал и предупредил их, но ее годовалый сын расплакался от страха. “Задуши, ведь все погибнем!” – приказали соседки. Она не осмелилась, не смогла, не взяла грех на душу. И обошлось. Мадьяры не услышали плача ребёнка. А если бы услышали?

Затронута эта проблема и в Библии. В дни, когда пишу это письмо, на швейке (швейный цех – ред.) перед окончанием работы, понемногу перечитывая Евангелие от Иоанна (кто-то принес и оставил в цехе Новый Завет), я вспомнил этот подзабытый мной эпизод преследования Христа. Главной причиной, почему первосвященники и фарисеи хотели убить Христа, по Иоанну, была следующая: “Этот человек много чудес делает. Если оставим Его так, то все уверуют в Него – и придут римляне, и завладеют и местом нашим, и народом. Один же у них, некто Канафа, будучи на тот год первосвященником, сказал им: вы ничего не знаете и не подумайте, что лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб” (Ин. 11.47-50 ). Но первосвященники и фарисеи все же “решили убить Его” (Ин 11.53 ). Так были ли они правы, приняв это предусмотрительное политическое решение для еврейского народа, для всего мира?

Вот так, две тысячи лет назад этот Канафа, считая Христа за человека, поставил вопрос, на который мир мучается и не может ответить до сих пор. Впрочем, кто-то мучается, а кто и нет.

Так вот, возвращаясь в парижскую мэрию. Двадцать лет назад я, пожалуй, сделал бы такой выбор. А сейчас вот – нет.

Наш ливийский коллега остался недоволен результатом обсуждения и текстом резолюции, касающейся ситуации в Ливии, которую приняло международное бюро.

Во время перерыва я подошёл к Суэр, которая, как тунисска, лучше ориентировалась в тамошней ситуации. “Суэр, – спросил я, – а были ли правозащитники в Ливии до войны?” Она подняла пальцы одной руки, в знак того, что мало, очень мало. “Мы знаем две-три фамилии, – ответила она, – и немного больше в эмиграции”. Это гораздо хуже, чем у нас, подумал я.

После официального заседания я сообщил руководству федерации о своей проблеме с налоговой инспекцией и о том, чем это может для меня закончится. Вечером в мэрии был прием в честь тунисских правозащитников. Женщины надели красивые наряды, выступал мэр, мы пили французское шампанское.

Наше бюро закончило заседать назавтра в обед. Саша (сотрудница парижского бюро FIDH Александра Кулаева – ред.) решила немного поводить нас с нашим другом, правозащитником из Армении, секретарём FIDH, Артаком, прогуляться.

На этом пока закончу, а в следующем письме продолжу.

Фото: Заседание Международного правления FIDH в Париже. Июнь 2011

4 декабря 2012 г. Бобруйск

Продолжаю свой ​​рассказ о поездке в Париж.

Городская мэрия находится в центре Парижа. Хотя понятие “центр” в 15-миллионном городе – это совсем не то, что центр, например, в Минске или Бобруйске. И вот мы вышли из мэрии и пошли в сторону собора Парижской Богоматери. Того самого, который стал центром событий в романе Виктора Гюго. Я когда увидел собор первый раз, лет пять назад, честно говоря, был немного разочарован. Площадку вокруг собора засыпали светлым гравием, сам собор отмыли от копоти веков, и он стал туристическим объектом. Вот что-то подобное происходит и при реставрации в Беларуси, когда в казармах Брестской крепости ставят стеклопакеты, а возле Мирского замка кладут современную тротуарную плитку. Стремление модернизировать прошлое универсально. А вместе с ремонтом и обновлением исчезает дух веков.

Мы подходили к собору с тыльных переулков. Здесь обычно останавливались на ночлег парижские бомжи. И хотя выглядели они более чистыми и одетыми чем наши и спали обычно в спальниках, но из закутков у чугунного кованого ограждения несло человеческими экскрементами. До собора мы не дошли, а пришли ко входу в зоопарк. Зоопарк в Париже, предупредила нас Саша, не такой большой, как в Берлине. Но нам все равно захотелось посмотреть на диких животных. Около касс на входе было совсем мало людей: мы втроём да еще какая-то заезжая пара туристов. В кассе нас предупредили, что зоопарк скоро будет закрываться и, если мы хотим зайти внутрь, у нас будет лишь один час.

Саша вопросительно посмотрела на нас. Пойдём, решили мы. “Давайте я вам покажу семью орангутангов, – предложила Саша, – они здесь ужасно популярны”. Мы прошли через вольеры каких-то коз, гнезда птиц, подошли к отдельному павильону, зашли внутрь и увидели за стеклом три больших кубла орангутангов, подвешенных на канатах, как гамаки, с набросанными внутрь ветками и листвой. Канаты, видимо, заменяли лесные лианы. На каждом из них сидело по орангутангу. Это была семья человекообразных обезьян, пузатые и сисястые каштановые сестры и двое таких сынков. Папу-орангутанга держали от них отдельно. От одного, самого маленького, размером с человеческого 3-летнего ребенка, ярко-рыженького со смешным коком-прядью на яйцевидной голове, мать отказалась. Многие парижане переживали за брошенного малыша. Его выкормили из бутылочки с соской. Он подрос, и его тетя принялась за ним ухаживать.

Орангутанги медленно покачивались в своих кублах, вылезли по одному, съели фрукты, по банану, и пожевали какой-то зелени, затем полезли в дыру, которая выходила в дворовый вольер. Вышли на улицу и мы, обошли павильон, чтобы посмотреть, что они будут делать. Они лениво, с чувством достоинства, играли и лишь изредка поглядывали на нас. Мы помахали им руками и немного даже попрыгали, как дети, хотелось как-то расшевелить эту неспешную семейку. Тетя особо не реагировала, а малыш решил немного пошалить, полез на сетку, ближе к нам, покачался на руке, затем на ноге с такими же пальчиками, как и на руках. Время от времени он поглядывал на нас, мол, видите, как я могу. Затем он зацепился всеми руками и ногами за сетку и прилип своими туловищем к ней. Было смешно и интересно. Мы подбадривали его беззаботным смехом.

Мы простояли около орангутангов весь отведённый нам час, как в музее с одним экспонатом. Кстати, год назад мы с Артаком так и сделали. Опять-таки после обеда, после окончания работы мы с ним успели доехать на метро до Лувра и заскочить в музей в последнюю минуту до закрытия. Это был бесплатный день для посещения. Вход во все залы разных экспозиций уже был закрыт, и мы лишь успели проскользнуть в залы, где были выставлены мраморные статуи. Люди выходят из огромного Лувра долго, может минут сорок. И за это время мы успели посмотреть прекрасные рельефы и статуи древних египтян, греков, римлян, французов. И остановились мы тогда около Венеры Милосской и долго стояли возле нее в толпе мелких японцев.

Вот так и запомнился тогда поход в Лувр – как поход к Венере. И в зоопарк сейчас мы пришли, получилось, к орангутангам. И ни капли не пожалели об этом.

Наконец нам предложили выйти, и мы побрели куда-то, уходя вправо, по неизвестным мне улицам Парижа.

Я бывал в Париже неоднократно, по делам FIDH, как вице-президент. По моим наблюдениям, да и не только моим, большая часть старого города застроена громадами XIX – начале XX века. Бесконечная цепь кварталов, наброшенная на зеленые бульвары. И перерезанная площадями и скверами. Как пояснила Саша, один из императоров уже в XIX веке, опасаясь восстаний и повстанцев, разрушил тесные и кривые улочки Парижа и по-новому спланировал город с широкими и ровными улицами и бульварами. Для того, чтобы по улицам можно было стрелять по повстанцам из артиллерии. Поэтому собственно средневекового Парижа осталось не так и много. И надо знать, где его искать.

На этот раз Саша сказала, что она решила, если мы не против, показать нам Париж римской эпохи. Мы, конечно, согласились. Прошли несколько кварталов – и вот, показала Саша, вдоль улицы виднелись толстенные темные кирпичные стены какой-то руины. Это были остатки римских терм, бань. Мы смотрели на это величественное здание, на то, что от него осталось, во все глаза. Видно было, что сооружение было большим. И это понятно, ведь бани у римлян выполняли роль городского клуба. Сюда приходили не только помыться, но и решать жизненные проблемы. “Вот здесь, в первой половине, – указала Саша, – была холодная и летняя вода, а вот здесь, – она указала на останки каких-то купель – были горячие ванны”.

Странно было смотреть на эти огромные, как на мой взгляд, термы, остатки быта и культуры мощной римской цивилизации, существовавшей в те времена, когда наши предки, славяне-протабеларусы, еще не пришли в Беларусь, а жили ниже, южнее Припяти. А почти по всей Беларуси жили балты-протабеларусы. И наши предки славяне жили тогда в небольших домиках-куренях на метр зарытых-углубленных в землю. С этих полуземлянок до нашего времени дошла традиция засыпать первые венцы в домах снаружи песком, делать подпертые досками завалинки. И еще впереди было время смешения славянской и близкой по родству к славянам балтской крови, в результате чего и получился такой особенный национальный сплав как белорусы.

А эти термы пережили, перестояли рождение нашего да и многих других народов. От людей, которые обжигали и укладывали эти кирпичи, не осталось и праха. И Беларусь родилась, пережила золотой век и, возможно, исчезнет, а термы будут стоять и далее.

Хотя кто его знает, думал я. Всю свою жизнь я что-то делаю, чтобы этого не произошло, чтобы Беларусь не исчезла. И, слава Богу, я не первый и не последний, и я – не один.

Затем мы пошли дальше. Свернули с улицы, прошли дворами и вышли на большой простор. Дома, которые стояли с одной стороны этого сквера, были развернуты к нему тыльными сторонами. И вот посреди этого сквера, спадавшего немного в низину, стояла практически целая древнеримская арена! Это была первая арена, которую мне довелось видеть в жизни. Поэтому не могу сказать, какая она – большая или малая. Скорее всего, малая. Ведь Париж был тогда дальней провинцией, окраиной Римской империи, и не так много в нем жило людей. Хотя на склонах арены, на мой взгляд, могло поместиться две-три тысячи зрителей. Трибуны, загоны для животных, комнатки для гладиаторов, стены круглой арены выложены из белых, сероватых немного от времени, каменных блоков твердого песчаника. Просто невероятно, как все это могло сохраниться такого качества.

“После римлян здесь была огромная парижская свалка, – рассказала Саша, – и мусором парижане в древности просто засыпали арену и все сооружения возле нее. Рядом построили дома, и поэтому с того края арены невозможно провести раскопки, часть комплекса еще скрыта и поныне. Арену раскопали всего пятьдесят лет назад, уже после войны. Собирались что-то строить на этом месте и просто наткнулись на нее”.

Я обошёл арену по периметру, заглянул в загончики для животных, откуда их выпускали на круглую площадь, с холодом по коже осмотрел небольшие раздевалки для гладиаторов. Отсюда они выходили под рёв зрителей, чтобы победить или умереть. Посмотрел на широкий въезд на арену, через который въезжали колесницы и всадники. Я не мог удержаться и несколько раз коснулся шершавых камней арены, как будто надеялся, что они передадут мне энергию тех времён.

Сейчас арена была засыпана светлым гравием. На ней стояли футбольные ворота и дети играли в футбол. На каменных скамейках-ступеньках сидела разноцветная французская молодежь и о чем-то весело щебетала между собой. Солнце заходило и ласково грело и светило. Я вышел в центр арены и вскинул руку со сжатом кулаком. Но нет, не вернуть уже никогда прошедшие времена. “Ave, Caesar, morituri te salutant!” (“Да здравствует Цезарь! Идя на смерть приветствуют тебя!”). Саша сфотографировала меня, белорусского уже дядьку, который собирался возвращаться к себе на родину, где его ожидало не преследование великого князя и не инквизиция, а всего лишь налоговая инспекция Первомайского района. А контора, которая стояла за ней, очень надеялась, что он (я) останется в Вильнюсе, либо в Варшаве, либо в Париже, и исчезнет с застенчиво-скромных акварельных белорусских горизонтов.

Все эти дни пребывания в Париже я бегал каждое утро. И если в мои прежние приезды я бегал в сторону площади Бастилии, выбегал на нее по улице Святого Антуана, на большую круглую площадь с величественной колонной-столбом и золотым Аполлоном на ней, пробегал под скрытыми под асфальтом фундаментами Бастилии (их сейчас видно в метро, проходящем под площадью) и бежал вдоль канала, пересекающего площадь, то в последний раз Саша показала мне другой маршрут. “Алесь, – сказала она, – напротив улицы, где стоит ваш отель, если пройти с километр по перпендикулярной улице, то можно попасть на бывший железнодорожный виадук. Железной дороги давно уже там нет, а по виадуку идет очень привлекательная тропа. Когда-то мы с мужем и дочерью в коляске гуляли по ней. Она тянется долго-долго, и мы прошли километров десять. Посмотрите, поинтересуйтесь, может, она пригодится вам для ваших пробежек”.

И в первое утро в этот приезд я побежал подивиться на виадук. Улицы в Париже утром тихие и сонные. Из низких гидрантов около бордюров льется, клокочет вода. Уборщики подключают к ним свои шланги и смывают замусоренные за ночь тротуары. Всю ночь на них кипела жизнь. Маленькие кафе, микроскопические бары, небольшие рестораны – ими буквально нашпигован Париж. Есть специализированные – рокерские, для геев, для любителей поэтических чтений, есть вьетнамские, алжирские, итальянские. Народ уходит с улиц только под утро.

Я бегу по узким тротуарам, миную заспанную чернокожую женщину, которая, видимо, тянется на работу, детей, идущих с ранцами в школу, и выбегаю к виадуку из красного кирпича. Он довольно массивный, основательный, высотой в два-три этажа. В полукруглых нишах оснащены различные магазинчики и салоны – мебель, картины, рамки и зеркала. Я ищу подъема, бегу вдоль виадука, вижу лестницу в два пролета, взбегаю по ней. Плоская поверхность виадука посредине имеет заасфальтированную тропу, по обеим сторонам которой насыпана земля и высажены разнообразные растения. Поздние разноцветные тюльпаны, жёлтые и белые с нежными алыми полосками нарциссы, кусты с разным оттенком зелени, от чуть зеленоватых светло-тусклых листиков до блестящего темно-зеленого, аж черного цвета мясистых листьев. Высажены даже деревья, которые, видимо, выкапывают, когда они вырастают, и заменяют новыми, более молодыми и меньшими.

Давно нет ни колёсного мазута, ни паровозной копоти, ни приколейного мусора, одни цветы, кусты, деревья, птицы, которые возятся в зарослях кустов. Эти “висячие сады” тянутся на уровне окон второго-третьего этажа домов. Но еще рано, и окна закрыты ребристыми ставнями.

Я бегу вперед, изредка встречая таких же самых бегунов. Мы улыбаемся друг другу, так, как улыбаются люди, которые знают что-то такое, что известно лишь только им. Утреннее солнце из-за крыш домов пускает свои кроткие косы. Я поглядываю туда, на восток, где лежит лоскуток, безграничное раздолье моей родной земли, куда суждено мне возвращаться после каждой поездки.

Поделиться в соц. сетях

Share to Google Plus
Share to LiveJournal
Share to MyWorld
Share to Odnoklassniki
Share to Yandex

Статьи по теме

Написать ответ

Вы можете использовать эти HTML тэги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>